Василий Семенович Яновский

Биография

ЯНОВСКИЙ Василий Семенович, псевд. В. Мирный, В. С. Я., В Я-ский [14(27) апреля. 1906, Полтава — 20 июля 1989, Нью-Йорк] — прозаик, лит. критик, публицист, мемуарист.
Своеобразие «младшего» лит. поколения 1-й волны рус. эмиграции, к которому относился Я. и которое было названо «незамеченным» (В. Варшавский), заключалось в том, что составившие его малолетние эмигранты и дети эмигрантов 1-й волны, оказавшись на чужбине, не имели ни дорев. писательского опыта, ни достаточного объема жизненных впечатлений и воспоминаний о России. Темы, сюжеты и героев они черпали из окружающей эмигрантской среды и реальности зарубежья. Именно это поколение не лелеяло поэтич. ностальгии по России, но осмысляло — трезво и безыллюзорно — европейскую (а позже и американскую) действительность как свою новую родину, культурную и духовную среду. Я. был одним из самых ярких и резких выразителей этого невеселого умонастроения.
Будущий писатель род. в семье служащего. В 1917 потерял мать, после революции семья Я. испытала все ужасы разрухи, нищеты, унижений, страха, отчаяния. В 1922 отец Я. вместе с сыном и двумя дочерьми нелегально перешел польскую границу. В Польше Я. провел 4 года, поступил на математический ф-т Варшавского ун-та, однако образования не завершил. С 18 лет начал писать прозу. В 1926 уехал в Париж, где продолжил занятия лит-рой. Параллельно поступил на медицинский ф-т Сорбонны, который фактически окончил лишь в 1937, получив степень доктора медицины. Поначалу много сил уходило на заработки (поденная работа в красильной мастерской), что давало средства к существованию.
В Париже Я. сблизился с рус. поэтами-монпарнасцами (В. Дряхловым, В. Мамченко, Б. Поплавским), подружился с Ю. Фельзеном, стал появляться на литературно-худож. вечерах, организуемых рус. эмигрантами. Вскоре Я. познакомился и с писателями старшего поколения — Д. Мережковским и 3. Гиппиус, став бывать на их «воскресениях», с Буниным, Б. Зайцевым, В. Ходасевичем, Г. Ивановым и др., хотя ни от одного из них не получил ни помощи, ни поддержки, а потому вынес из общения с ними чувство обиды и ожесточения. Впоследствии Я. прямо утверждал, что ни один из представителей «старшего поколения» рус. писателей эмигрантов не причастен к худож. достижениям эмигрантской лит-ры, обвиняя их в эпигонстве (по отношению к рус. классике), эстетическом и стилевом консерватизме, духовной пустоте и безжизненности. Все надежды рус. лит-ры в изгнании, по убеждению Я., были заключены в творческих исканиях именно «младшего поколения» прозаиков и поэтов, вынужденных в трудных условиях обращаться к творческому поиску, синтезируя западноевропейские и рус. традиции.
В кон. 20-х — 30-х гг. Я. — участник «Союза молодых поэтов и писателей», лит. собраний «Зеленая лампа», затем — лит. объединения «Круг», организованного И. Фондаминским, участник евразийского движения. В 1930-34 он становится постоянным автором периодического альм. «Числа», сб-ков «Союза молодых поэтов и писателей», где публикует свои ранние рассказы, проникнутые настроениями отчаяния и нигилизма, сотрудничает с крупнейшей газетой рус. зарубежья «Последние новости». В кон. 30-х гг. он ведет критич. отдел ж. «Иллюстрированная Россия», постоянно печатается в «Рус. записках» и «Совр. записках».
Поначалу молодой писатель ограничивался публичным чтением своих произв. на лит. вечерах. Первые рассказы он опубл. в 1928 в рус. газ. «За свободу», выходившей в Варшаве. Публикации затерялись, едва выйдя в свет, и никакого литературно-общественного резонанса не имели. Писатель тяжело переживал безвестность, внутренне убежденный в своей творческой состоятельности. Особенно жалел автор о забвении своего «Рассказа о трех распятых и многих оставшихся жить», посв. евангельским событиям и сделавшего своим героем Варавву, разбойника, помилованного при распятии Иисуса Христа Я саркастически констатировал, что за разработку того же сюжета неск. 10-летий спустя шведский писатель П. Ф. Лагерквист получил Нобелевскую премию (ром. «Варавва»).
Открытие Я. как писателя произошло после того, как он при помощи М. Осоргина опубл. в только что созданном им парижско-берлинском изд-ве «Новые писатели» свое первое крупное произв. (автор считал его повестью) «Колесо» (1930), уже неск. лет как написанное. Построенный на автобиогр. (психол. и бытовом) материале, «роман воспитания» не только рисовал судьбы детей «страшных лет России» в первые годы сов. власти, но и поднимал филос. и историософские проблемы. Позднее автор объяснял смысл назв. своего романа как «колесо революции», претендуя, т. о., на обобщение судеб не только своего поколения, но и всей страны. На обложке книги ее назв. было набрано латинским шрифтом, так что «л» выглядело как перевернутое «v» (знак «виктории» — победы, находка М. Осоргина). Роман был одобрительно встречен эмигрантской критикой, отмечавшей его трагический колорит, правдивое отображение хаоса и одичания в Красной России, гуманизм героя, сохраненный вопреки царящим жестокости и равнодушию. Стремление писателя соединить в одном романном целом грубый натурализм и возвышенные идеи, демонстративный физиологизм и метафизические изыски казались рецензентам (напр., П. Пильскому) стилевой недоработкой, даже творческой неудачей молодого прозаика, а не сознательным приемом идейно-худож. контраста. В стиле Я. критика усматривала следы горьковского влияния, в частности, соединение выспренной рассудочности и эпатирующей жестокости. Я. послал «Колесо» Горькому и получил от него два сочувственных письма, «вскружившие голову» автору (по его позднейшему ироническому признанию). Тепло откликнулся на роман и А. Ремизов.
Зато следующий ром. Я. «Мир» (Берлин, 1931), посв. изображению рус. эмиграции и ее нравов был единодушно осужден. Жизнь русских за рубежом была у Я. показана, по выражению одного из рецензентов Н. Оцупа (Н. О-ъ), как бы с «черной лестницы», человек представал в произв. как «существо не чистоплотное и мелко несчастное», «гадко и цинично» предающееся своим порокам, ведущее «подленькое существование», бытие эмигрантов рисовалось «зловонной ямой». Признавая книгу Я. «интересной», критик отмечал, что роман вызывает не столько «отвращение к миру», сколько «жалость к автору» (Числа. 1932. №6. С. 263-264). Г. Адамович в «Совр. записках», охарактеризовав новую книгу Я. как «неискусную, но серьезную», особо отметил противоречия между терзаниями героев, их развратом — и постоянными разговорами «на высокие темы». Среди главных недостатков романа Адамович назвал «многословие и пустословие» автора, его склонность к «грубым мелодраматическим эффектам и контрастам», стремление «по каждому поводу ставить и разрешать мировые загадки» (Совр. записки. 1933. №52. С. 457). По обыкновению, презрительно отозвался о романе В. Набоков (Сирин), увидевший в нем «общие места» и «парадоксы», провинциализм, шаблонность, наивность, «погрешности против русской речи» (Наш век. [Берлин]. 1932. 31 янв.). В. Ходасевич усматривал в романе засилье книжности и был раздражен непрерывным философствованием героев Я., поражающих своим «убожеством» (Возрождение. 1932. 28 янв.). Несмотря на открытое неприятие романа, все критики сходились в том, что его автору присуща «несомненная одаренность» (В. Ходасевич) и его отличает «настоящее знание людей» и «живое чувствование людского страдания» (Г. Адамович).
После публикации «Мира» всем стало ясно, что Я., будучи представителем того же лит. поколения, что и В. Набоков, Г. Газданов, Н. Берберова, Ю. Фельзен, глубоко отличается от них, и как казалось многим, в худшую сторону. Я. стали называть последователем или даже подражателем Л. Андреева и М. Арцыбашева. Между тем недооценка творчества Я. проистекала от того, что к его произв. пытались подходить с мерками рус. классики или, на худой конец, лит-ры «серебряного века», с позиций единства и целостности индивидуального лит. стиля; с точки зрения определенной, внутренне непротиворечивой авт. позиции, в то время как все эти критерии художественности принципиально не подходили к «полистилистике» Я.
Там, где критики подозревали авт. «насилие» над материалом, или, напротив, неспособность писателя творчески переосмыслить и преобразить грубую материю жизни, там, где они возмущались поэтизацией «экзотики трущоб», интересом к «подпольной психологии» современников, представлением жизни как трагического «балагана», угнетающего своей бессмысленностью и безысходностью, — следовало взглянуть на творчество Я. как на рус. лит-ру, создававшуюся в западноевропейском культурном контексте после В. Розанова, А. Белого, А. Ремизова, Дж. Джойса, Т. Вулфа, М. Пруста, Ф. Кафки, Л. Ф. Селина, Г. Миллера и испытавшую прямое и косвенное влияние всех этих, нередко взаимоисключающих традиций. Там, где критики усматривали стилистическую и стилевую «неровность», «срыв» замысла, творческую неудачу, они приписывали автору иные задания и цели, нежели те, которые он сам ставил перед собой. Разорванность сюжетной и стилевой ткани, перебои повествования, смещения авт. точки зрения, перечащие наложения символического плана повествования и повседневности, нагнетаемые в прозе Я., были призваны воплотить те самые боль и страдание, шокирующую правду и трагический гротеск, которые лучше всего передавали жизнь «потерянного» поколения рус. эмиграции.
Непониманием и замысла, и его воплощения объясняется холодный прием, который встретила у читателей и критики третья большая вещь Я. — пов. «Любовь вторая» (1935), где автор пытался найти выход из замкнутого круга трагических коллизий и богоборческих дискуссий в религ. экстазе и преображении, в неск. искусственном, но действенном просветлении духовной жизни. Еще в большей степени религиозно-филос. проблематика получила развитие и худож. воплощение в ром. «Портативное бессмертие» (1938-39), изд. полностью отд. книгой лишь в 1953 в Нью-Йорке. Оба эти произв., особенно второе, интересны не только художественными, но и концептуально-филос. особенностями. Так, в ром. «Портативное бессмертие» ощутимо влияние философии Н. Федорова и Вл. Соловьева, Н. Бердяева и Г. Федотова, антропософии Р. Штейнера (с которой Я. познакомился через его учениц Т. Киселеву и Н. Тургеневу) и интуитивизма А. Бергсона, идей И. Бунакова-Фондаминского о жертвенном ордене интеллигенции и практике духовного делания, идеологии экуменического движения.
Так, герои романа, образовав полумонашеский орден «Верных», стремятся нравственно возродить и духовно преобразить человечество, способствуя тем самым установлению Царства Божия на земле. С т. зр. поэтики роман во многом экспериментален: сюжет его движется ассоциативно, различные временные сдвиги и реминисценции размываются потоком сознания повествователя, конкретная предметность бытия заслоняется сложными психол. и филос. рефлексами героев и автора; грань между прозой и поэзией, эпическим повествованием и лирич. медитацией оказывается очень зыбкой и условной. Высоко оценивший роман Г. Адамович лишь в его финале почувствовал некую фальшь и легковесность, вызванную утопизмом замысла и вступившей в противоречие с ним внешней занимательностью (Последние новости. 1939. 1 июня). Г. Струве отмечал, что в «Портативном бессмертии» «хорошо передана трагическая атмосфера предвоен. лет и прекрасно описано парижское "дно"» и подчеркивал «серьезность замысла» — пронизать весь роман темой «преображения, просветления жизни» (Струве Г. Рус. лит-pa в изгнании. 3-е изд. Париж; М., 1996. С. 199).
После оккупации немцами Парижа в 1940 (Я. был непримирим к фашизму и любому национализму, считая, что «нац. идея» противоречит христианству и самим метафизическим основам мира) писатель вместе с женой и дочерью перебрался на территорию свободной зоны, в Монпелье, на юг Франции, затем в Касабланку (Марокко), откуда отплыл в США (июнь 1942). Поселившись в Нью-Йорке, он в 1947 получил американское гражданство и работал врачом-анестезиологом в городских больницах. Творческая активность Я. в новой эмиграции возросла — хотя Я. недолюбливал Америку, считая ее грубым имперским государством, как и Сов. Союз, страдающим материализмом и бездуховностью. Своей духовной родиной, давшей ему и всем русским подлинную свободу — политическую и творческую — он продолжал считать Францию, Париж.
Совместно с Е. Извольской и А. Лурье Я. организует экуменическое общество «Третий час», издающее одноим. журнал на трех языках; сотрудничает с эмигрантскими изд. «Новый журнал», «Новоселье», «Опыты». Помимо новых рассказов и критич. эссе Я. публикует — сначала в «Новом журнале», затем отд. изд., — ром. «Американский опыт» (1946. № 12-14; 1947. № 15; 1948. № 18, 19), пов. «Челюсть эмигранта» (1957), а также ром. «Заложник» (1960-61). Все эти произв. сочетают в себе динамичный, почти авантюрный сюжет с элементами фантастики и гротеска, поток сознания, размывающий грань между сном и явью, — с многозначной системой символики, напряженные религиозно-филос. и мистические искания с сюрреалистической образностью. Большое место в этот период творчества Я. занимают его эксперименты со временем — философским и художественным, решая проблему «преодоления» времени через движение памяти, соотношение памяти «линейной» и «вертикальной», свободную трансформацию и ломку «причинно-следственного каркаса мира» (Ю. Линник).
С кон. 60-х гг. Я., по примеру В. Набокова, становится американским писателем: он публикует в Нью-Йорке англоязычные версии своих написанных по-русски романов (мн. из которых до сих пор не изданы в оригинале). Это «No man's time» (1967; рус. назв. «По ту сторону времени»), «Of light and sounding brass» (1972; «Кимвал бряцающий»), «The great transfer» (1974; «Великое переселение»), ром. «Ересь нашего времени» (Новый журнал. [Нью-Йорк]. 1996. Кн. 198-202), а также философско-эссеистские книги, обобщающие врачебный и естественно-научный опыт Я. «The dark fields of Venus: From a doctor's logbook» (1973, «Темные поля Венеры: Из записок врача») и «Medicine, science and life» (1978, «Медицина, наука и жизнь»). Рукописное наследие Я. хранится в Бахметьевском архиве Колумбийского ун-та (Нью-Йорк).
Единственное из поздних произв. Я. оказалось востребованным совр. российским обществом — беллетризованные мемуары «Поля Елисейские: Книга памяти» (Нью Йорк, 1983). Написанные в свободной ассоциативной манере (ближайший аналог — «Петербургские зимы» Г. Иванова), эти воспоминания гораздо в большей степени являются художественным, нежели хроникально-док. произв. Предметом повествования является не сама по себе жизнь рус. лит. эмиграции в Париже, не портреты появляющихся на его страницах деятелей рус. зарубежной культуры — Г. Адамовича, М. Алданова, Н. Бердяева, И. Бунина, Б. Вильде, М. Вишняка, 3. Гиппиус, Г. Иванова, А. Керенского, Матери Марии (Е. Ю. Кузьминой-Караваевой), Д. Мережковского, В. Набокова, М. Осоргина, Б. Поплавского, В. Смоленского, Ф. Степуна, И. Фондаминского, В. Ходасевича, М. Цветаевой, Л. Шестова, Ю. Ширинского-Шихматова и др., а авт. рефлексия рус. эмиграции и той творческой ауры, которая сложилась вокруг нее в Париже. Отсюда — подчеркнутый субъективизм суждений и оценок, постоянно подмечаемый писателем контраст внешности и внутреннего содержания, поведения и слов, видимости и духовной сути. Как лит. произв. «Поля Елисейские» органично укладываются в творчество Я. — рядом с его романами, критич. и публиц. статьями, филос. эссе. Как мемуары этот текст демонстрирует всю зыбкость границ объективного и субъективного, сознания и бессознательного в человеческой памяти, мировоззрении, нравственности, творчестве, поведении, образе жизни и раскрывает очень тонкие, трудно анализируемые нюансы в жизни рус. эмиграции как изменчивого и противоречивого феномена культуры.




Сортировать по: Показывать:
Вне серий
Сборники
X